Остальное загрузил обратно в рюкзачок, а его сунул в шкаф, в самый низ, да прикрыл сверху хламом. Вот бабы! У Оксанки этих платьев - груды, а никакой тряпки спроста не бросит: жалко. Грузит куда можно и куда нельзя - баба! Колян глянул на часы. Четверть второго. Время есть: отлетай, сколько душа пожелает, Оксана никогда его не будит, если он в "скворечнике" залег; да и к "дури" она относилась спокойно - конченым он вроде не был, а что соломку вываривал... А кто в Вишневом не вываривал? Наоборот, порой он сварит себе дозу, уколется да такое в постели устроит, что... "Болт" как каменный, по три часа соколом летает! Сама Оксанка, правда, ни-ни. "Дури" не терпит, считает баловством зряшным. Вот то ли дело горилки, да на зверобой-траве, выпить, да закусить богато, да песен попеть. Это она охоча. За размышлениями спустился Колян по скрипучей лестнице; починил бы давно, да такая ему и была нужна: никто втихаря не подберется. А у него там, в шкафчике, "тулка" да патроны с жаканом да картечью: и криминала никакого, а так пропишешь кому незваному, если что, - никакой "Макаров" таких дырок не понакрутит. На кухне зачерпнул Колян водички из ведра, выпил, чувствуя, как зубы стучат о железо кружки: уже подперло. Не, он не конченый, но уж очень "дурь" хороша, и удерживаться нет ни охоты, ни резона. Да и заслужил он сегодня, точно заслужил. Зачерпнул еще кружку, бросил туда ложку столовую, поднялся в "скворечник". Осторожно подхватил сухой бумажкой щепоть порошка, ссыпал в ложку, аккуратно, на пальчиках, по капле, наносил в нее воды. Откинул крышку зажигалки, чиркнул кремнем, подставил ложку под огонек, с удовольствием наблюдая, как пузырится по краям жидкость, прежде чем сделаться однородной. Подержал, пока остынет, аккуратно, по капле, слил в приготовленный пузырек темного стекла. "Боян" он тоже приготовил загодя. Не какой-нибудь одноразовый стручок, как у всякой там нечесаной швали: фирмовая машинка, своя.